Мы боимся не АзарёнкаТакой масштабный хейт, который обрушился на меня в Твитере за последние дни, я …

Такой масштабный хейт, который обрушился на меня в Твитере за последние дни, я не видела никогда за годы присутствия там.

Примечательно в этом всём другое. Сегодня я всё также получаю поддержку от друзей и приятелей. А старожилы говорят, что за 15 лет нахождения на площадке, такое происходит впервые: когда группа оппонентов массово не ввязывается в спор, но поголовно оказывает приватную поддержку.

Даже если я настолько ужасный человек и так плохо поступала, то что сделали за последнее время эти люди:

1. Угрожали мне полицией.
2. Угрожали мне написать письмо на работу.
3. Слили текст письма с обращением в OCCRP и GIJN в публичный доступ, нарушив около 6-8 статей закона о GDPR.
4. Слили мою фамилию и данные о состоянии моего здоровья из этого письма, которые предназначались исключительно для внутренней коммуникации в рамках обращения.
5. Набросились централизованно толпой на всех тех, кто защищал меня в твиттере.
6. Говорили защитившим мою позицию «подумай хорошо на чьей ты стороне».
7. Начали копаться в моих анализах и говорить, чтобы я показала справки о том, есть ли у меня вообще диабет и депрессия.
8. Написали, что ждут моего суицида.
9. Угрожали, что напишут на что-то жалобу в швейцарскую полицию.
10. Манипулировали памятью о моей матери, которая всю жизнь понимала и чувствовала мерзкую белорусскую действительность каждой своей клеткой.

Наверняка я ещё что-то забыла. Это самое удивившее. Некоторые из этих вещей я подозревала и ожидала, что ждут меня, выходя на стримы к Петрухину и Маргинэзу. Такова цена свободы слова, которая основывалась на публичной информации, а не на сливах, которые привычны пулу независимых журналистов.

Несмотря на мою публичную деятельность и медийность, я остаюсь частным лицом. Я не раскрывала своих персональных данных и не делала свою приватную информацию предметом публичного обсуждения. Я не представляю политическую структуру, не обладаю их ресурсами и возможностями. Но не равнодушна к уровню токсичности, «невсетак-однозначности» и цензуры, накопившимися в сообществе, называющем себя «демократические силы».

Вот чего я совсем не ожидала, что люди, которые полностью разделяют мою позицию, искренне боятся представителей демократической журналистики.

Как мы оказались в той точке, когда любой активист, который не сказал слово сам, а просто… поддержал чужую позицию, которая ему оказалась близка, боится быть затравленным? Боится за себя, за свою семью, а некоторые даже за свою… свободу, находясь до сих пор в Беларуси.

У меня флешбеки 2020 года. Жёсткие и жуткие. Только я помню как в 2020 мы осуждали даже травлю ментов, а уж тем более их родственников.

А сейчас мы оказались на том перекрёстке, когда люди боятся высказаться из-за… травли независимых журналистов с Еврорадио, Бюромедиа, Белсат, Нашей Нивы и других активистов, которые, работая на независимые демократические СМИ, в частном порядке используют самые популярные и подлые приёмы белорусской государственной пропаганды. Публикация личных и медицинских данных, манипулирование приватной информацией и смертью близких, пожелания быть инвалидом и «овощем», подмена понятий, жонглирование фактами, и иные изобретения Соловьёва-Азарёнка. Показывая публично всем пример, что любой критик их лично, друзей или окружения не останется без внимания и будет укатан в асфальт любыми путями.

Как так получилось, что мы больше не боимся сотрудничающих с КГБ, не боимся общения с пропагандой, не боимся внедрённых сотрудников, но так сильно боимся friendly fire от независимых журналистов вроде Алексея Карпеко, Евгения Казарцева, Тараса Тарналицкого, Павла Горбача, Максима Гайко и других «работающих братьев», которые не заметили халатности Гаюна, авторов Чёрной Книги Беларуси, бесконечных финансовых и сексуализированных скандалов представителей прекрасной Новой Беларуси Будущего. Однако бросили все силы на навязывание ярлыка «публичный донос» в ситуации, когда приближенная к телу Офиса, публично стала петь дифирамбы Первому. Наверное, критиков Артура Гайко так затыкали, чтобы не бросить тень на невероятную публику.