Если первый слой этой речи — обвинение в нерешительности, то второй куда неприятнее: Зеленский публи…
В Давосе Зеленский эту игру ломает. Он перестаёт быть благодарным просителем и говорит как обвинитель. Он больше не подтверждает европейскую версию реальности, где помощь «достаточна», а ограничения «объективны». Он указывает пальцем и называет вещи своими именами: нефть, деньги, страх, имитация. Тем самым он нарушает баланс, на котором держалось европейское спокойствие: мы помогаем, значит, мы правы; нас критикуют — значит, критикующий неблагодарен.
Теперь возникает вопрос, который Европа терпеть не может: что делать дальше. Вернуться к прежней схеме уже сложнее, потому что обвинение прозвучало публично и зафиксировано. Усилить помощь — значит признать, что Зеленский был прав. Наказать за «неблагодарность» — значит окончательно подтвердить, что ценности заканчиваются там, где начинается дискомфорт. Скорее всего, Европа выберет третье: сделать вид, что ничего принципиально нового не произошло. Сгладить формулировки, усилить риторику, добавить символических шагов и продолжить тот же «День сурка», но уже с раздражением к тому, кто напомнил, что договор был фальшивым. Именно поэтому эта речь опасна не для России, а для европейского самообраза. Зеленский перестал подыгрывать, а Европа терпеть не может, когда зеркало говорит вслух.
Привожу речь Зеленского дословно, но с существенными купюрами.
——————————
Год назад в Давосе уже говорилось, что Европа должна уметь себя защищать. Прошёл год, и приходится повторять то же самое. Европа снова и снова обсуждает одни и те же вещи, живя в собственном «Дне сурка», где меняются формулировки, но не меняется реальность.
Европа любит говорить о будущем, о стратегиях и концепциях, но избегает действий сегодня. Когда приходит момент принимать конкретные решения, они откладываются. Вместо того чтобы действовать как самостоятельная сила, Европа пытается угадать, что решат в Вашингтоне, и подстраивается под это. Ожидание сигналов извне подменяет собственную ответственность.
Когда Европа отправляет символические контингенты — 14, 40 солдат — в чувствительные регионы, возникает простой вопрос: какой сигнал это посылает агрессору? Это не защита и не сдерживание, а лишь имитация действий, попытка создать видимость решимости без реального содержания.
При этом российская нефть продолжает транспортироваться вдоль берегов Европы. Эти деньги напрямую финансируют войну против Украины. Европа это знает и видит, но не останавливает. И здесь возникает логичный вопрос: почему Соединённые Штаты могут задерживать российские танкеры, могут останавливать суда, могут принуждать к соблюдению санкций, а Европа — нет? Почему Америка способна действовать решительно, а Европа объясняет, почему это сложно, рискованно или юридически невозможно?
Вы говорите о ценностях, но продолжаете покупать ресурсы у тех, кто эти ценности уничтожает. Вы говорите о морали, но позволяете войне продолжаться за счёт вашего экономического комфорта.
Замороженные российские активы остаются замороженными, но фактически именно Путин решает, что с ними будет дальше, потому что Европа боится сделать следующий шаг. Нерешительность тоже является решением, и каждый раз оно работает в пользу агрессора.
Европа по-прежнему ощущает себя скорее культурным и историческим пространством, чем политической и военной силой. Но в мире, где идёт война, этого недостаточно. Слишком часто европейские страны спорят друг с другом, когда должны говорить одним голосом, и ищут компромисс там, где необходим чёткий выбор.