И так как эта тема весьма интересна, обозначу пару моментов.
Да, я использую понятие страха предельно широко.
Тот же долг — это нравственная обязанность, и для человека, который воспринимает ее всерьез, нарушение долга связано со страхом предать свои принципы и обязательства.
Конечно, страх перед ямой или тем, что тебя “обнулят”, и страх ударить в грязь лицом, не сдюжить, подвести своих или не преодолеть препятствие — это совершенно разные по своему качеству страхи.
Но страхи.
Природу храбрости подробно разбирал прусский военный теоретик Карл фон Клаузевиц.
Причем он отдельно различал физическое мужество перед непосредственной опасностью на поле боя и моральное мужество перед ответственностью.
Клаузевиц отмечал, что чем выше человек поднимается по лестнице командных должностей, тем больше в его деятельности начинают преобладать мысль, рассудок и проницательность, а смелость отодвигается на второй план.
Для выдающегося офицера смелость он считал совершенно необходимым качеством.
Чем выше уровень ответственности, тем больше последствий необходимо учитывать, тем сильнее давление обстоятельств и тем труднее сохранять решительность.
Он прямо писал, что одного интеллекта недостаточно: можно быть очень умным человеком и одновременно быть трусом и не иметь решимости.
Поэтому выдающийся полководец без смелости для Клаузевица действительно немыслим.
Неважно, насколько хорошо ты знаешь тактику и стратегию и насколько изобретателен, если в решающий момент не способен принять на себя риск и ответственность.
Для младшего командира это может быть страх физической опасности, для старшего — страх ответственности, последствий решения, потери карьеры или конфликта с вышестоящим начальством.
Храбрость тесно связана именно со страхом: мы знаем о ней как о явлении именно благодаря существованию второго.
Многие рексы и спецназеры, которые ходили за грань, в частных беседах совершенно честно говорят: да, было пиздец как страшно.
Именно способность действовать несмотря на это вот “пиздец как” и есть одна из наиболее ярких форм храбрости.
Мне также, как якобы контраргумент, приводили в пример кучу хрестоматийных армий — от Вермахта до израильской.
Ирония в том, что эти армии как раз являются отличным примером именно моего тезиса, а не его опровержением.
За годы Второй мировой войны военные суды нацистской Германии вынесли военнослужащим Вермахта, по современным оценкам, от 25 до 30 тысяч смертных приговоров.
Да, одного только “прусского духа” и веры в Фюрера явно было недостаточно: военная юстиция нацистской Германии являлась одним из инструментов поддержания дисциплины и к концу войны становилась все более жестокой и смертоносной.
У Израиля за фасадом “фейсбукокласных” фотографий девочек в военной форме с подписями про “израильскую военщину” (и миллионами мимишек и сердечек) существует совершенно обычная для армии система жесткого дисциплинарного принуждения.
Это тысячи заключенных в военных тюрьмах в связи с дезертирством.
И да, израильский закон предусматривает обязательную военную службу для вчерашних мальчиков и девочек начиная с 18 лет, обязательную, подчеркну, не добровольную.
Как маловато прусского духа, чтобы воевать “добровольно”, так маловато и иметь море за спиной, чтобы в стране не было воинской повинности с 18 лет для обоих полов.
Военные трибуналы наказывали, включая смертные казни, и в финской армии во время войны против СССР — хотя, казалось бы, более справедливую войну трудно представить: на маленькую и мирную Финляндию напал огромный Советский Союз.
Репрессии, наказания и принуждение, как раз сеющие страх перед своими же, были извечными спутниками любых армий во все времена.
Например, сегодняшние русские.
У них, как это часто бывает, все это приобрело свою специфическую, мягко говоря, форму.
После того как они откатились от Киева, бежали из Херсона, а их фронт рассыпался на харьковском направлении, они ввели у себя палочную дисциплину с ямами, побоями и “обнулениями” — фактически внесудебными казнями.
В этом плане русские, опять же, не уникальны, за исключением лишь того, что значительная часть всего этого делается по-АУЕшному и неформально, а не через военные трибуналы и букву закона.
Да, практики содержания российских отказников в подвалах документировались уже летом 2022 года, то есть еще до российского отступления и харьковского разгрома.
Но именно после объявления мобилизации в сентябре 2022-го Россия резко усилила и формальную уголовную ответственность за дезертирство и отказ выполнять приказ, и стала ширить те самые АУЕшные практики ям, унижений и побоев.
Страх неизбежный спутник любой войны, а принуждение — один из базовых инструментов любой военной организации.
Воюют из-за долга, убеждений, ненависти к врагу, любви к своей стране, желания защитить семью, верности подразделению и побратимам.
В фундаменте этого всего кроются различные страхи, переживания, тревоги, неврозы.
Да, военная психология действительно рассматривает сплоченность группы, долг, честь, идентичность, лидерство, подготовку и убеждения как самостоятельные факторы боевой мотивации.
Но они не являются сферическими в вакуме и появляющимися просто из ниоткуда.
Любая армия построена на дисциплине, принуждении и ответственности за отказ от этого принуждения.
Как писал тот же Клаузевиц – “на войне нет ничего важнее подчинения”.
Война — это самое античеловечное действо из возможных, и добровольно подписаться на такое всегда готово меньшинство.
Именно поэтому вопрос об армии и войне — это всегда и без исключения вопрос не о народе (народ никогда и нигде воевать не хочет), а о государстве, то есть о принуждении.
Это буквально самый главный тест для любого государства.