Францию снова трясет. В лентах соцсетей — привычный натюрморт: горящие мусорные баки, разбитые витрины, перевернутые полицейские фургоны и группы взвинченных подростков в капюшонах. В комментариях — привычный хор: «Европе конец! Варвары у ворот! Срочно всех депортировать!» На противоположном фланге не менее фальшиво подпевают либеральные эльфы: «Это несчастные угнетенные дети, они просто выражают свой протест против колониального прошлого!»
Отбросим в сторону эту истеричную шелуху. Если слушать только крикунов, складывается ощущение, что во Франции идет непрерывная расовая война, где с одной стороны стоят снайперы с триколорами, а с другой — миллионы дикарей с ножами, мечтающих ввести шариат в Париже.
Реальность, как водится, куда прозаичнее, циничнее и оттого гораздо страшнее.
АЛГОРИТМЫ ГНЕВА И БИЗНЕС НА СТРАХЕ
Главный фокус современной медиасреды заключается в том, что она питается исключительно крайностями. Вы никогда не увидите в вечерних новостях заголовок: «35-летний Рашид сегодня встал в 4:30 утра, отработал 10 часов на автопогрузчике, заплатил налоги, забрал дочь из секции дзюдо и улегся смотреть футбол».
Почему? Потому что нормальность не генерирует просмотры. Она не продает рекламу и не поднимает предвыборные рейтинги.
Вместо Рашида вам покажут трёх малолетних отморозков из пригорода, которые спёрли магнитолу из чужого «Пежо». И на основе этих трех дебилов вам продадут готовую концепцию: «Вот они, ваши мигранты!»
В результате из поля зрения полностью выпадает гигантский пласт населения — то самое невидимое большинство. Это миллионы людей с арабскими, африканскими или турецкими фамилиями. Они выросли во Франции, у них французские паспорта, они работают водителями автобусов, медбратьями, электриками, инженерами, курьерами, кассирами… На их горбу, вообще-то, держится всё жизнеобеспечение французских мегаполисов. Но для общества их просто не существует. Они невидимы.
ИДЕАЛЬНАЯ ВИЛКА: Между отморозками и предрассудками
Самое пикантное в положении этого «невидимого большинства» — это их социальный статус. Они попали в идеальную, филигранно сконструированную ловушку, откуда нет выхода.
С одной стороны, их прессует собственная же уличная среда.
Если ты живешь в депрессивном пригороде и решаешь честно учиться, вставать по будильнику и уважать законы государства, для местных бандитов и шпаны ты автоматически становишься «предателем», «стукачом» и «продавшейся шкурой». Местная криминальная шелуха, которая делает деньги на наркотрафике, органически ненавидит тех, кто пытается вырваться из гетто честным путем. Нормальный работяга в этих районах находится под постоянным прессингом: его машину могут сжечь просто так, его сына на улице пытаются втянуть в криминал, а дочь заставляют соответствовать уличным понятиям о «скромности».
С другой стороны, их встречает «цивилизованное» коренное общество.
Когда этот же парень, продравшись через уличный ад, пытается устроиться на нормальную работу в офисе или снять квартиру в приличном районе, он упирается в глухую стену. Работодатель видит в резюме место рождения «Сен-Дени» и имя «Мухаммед» — и вежливо откладывает его на дно стопки. Общество судит о нем по тем самым трем процентам отморозков, которых ежедневно крутят по телевизору.
В итоге нормальный, честный человек оказывается чужим для всех. Для уличных радикалов он — «слишком француз», для коренных французов — «потенциальный террорист и тунеядец».
СИМБИОЗ ДВУХ КРАЙНОСТЕЙ
Если вы думаете, что с этим адом кто-то пытается бороться, вы сильно заблуждаетесь. Современная политическая система устроена так, что уличные радикалы и ультраправые политики состоят в негласном, но идеальном браке по расчету.
Радикалам и гопоте критически нужна ксенофобия.
Им необходимо, чтобы общество отвергало молодых парней из пригородов. Только когда 18-летнему пацану 20 раз откажут в работе из-за его фамилии, вербовщик или местный наркобарон сможет подойти к нему, хлопнуть по плечу и сказать: «Видишь? Ты им не нужен. Они никогда не примут тебя за своего. Иди к нам».